В июньском номере журнала Episode Magazine, посвящённом новой серии Prime Video, которая переносит зрителя в атмосферу 90‑х, Летний дом — интервью с Нехиром Эрдоганом, одним из ведущих актеров.

В последнее время вы снова активно появляетесь на экранах и в студиях, и приятно наблюдать за вами в глубоких проектах. Какое первое ощущение пришло в голову, когда к вам впервые пришёл сценарий «Летний дом», заставивший задуматься: «Я должна сыграть бабушку»?

У меня был период, когда я полностью отлучилась от потока предложений, который всё чаще звучит в индустрии. Одно из них – известная фраза: «Годы и тебя не ранили, Назлиму…» Я редко слышала это прямо от продюсеров; чаще сталкивалась с этим в комментариях в соцсетях. 🙂 Каждый раз, перечитывая, я задавала вопросы: Кто такой «Годы»? Почему он будто бы жалеет меня? Что произойдёт, если будет больно? Может ли жалость стать движущей силой? И разве жалели меня уже тогда?

Эти вопросы мне одновременно нравились и удивляли, потому что они раскрывали, как общество воспринимает процесс старения. В «Летнем доме» central theme – ощущение отчуждения. Несмотря на то, что действие происходит в 90‑х, идея превратиться в «бабушку» стала краеугольным камнем всех моих размышлений. Годы – это движение, и мы живём в их потоке. Для актрисы стареть – значит обогащаться, а не уменьшаться.

Создательный аспект тоже привлек моё внимание. Мне стало приятно познакомиться с рядом талантливых молодых коллег, которых я уже восхищалась: Мила, Дерья Пынар и Онур Сейит. Наш режиссёр Эрдем Тепегез, о котором я следила с его ранних работ, нашёл меня в В тени, и я давно мечтала о совместной работе. Когда я прочитала сценарий, решение возникло мгновенно: я захотела стать частью этой истории и этой команды. В итоге я с огромным удовольствием ответила «да» на предложение отправиться вместе с ними в 90‑е.

Ваш персонаж — фундамент всей передаваемой из поколения в поколение травмы. Какой внутренний анализ вы провели, чтобы превратить эту мать, которая заставляет дочь придерживаться строгих правил и отвергает консерватизм, из простой «злой» или «подавленной» фигуры в женщину с защитными правами своего времени?

Я никогда не сужу персонажей, когда играю их. В истории нет полностью плохих людей. Севинч из «Летнего дома» мыслит в рамках своего периода. Она боится неопределённого будущего в карьере художницы и не хочет, чтобы её дочь столкнулась с финансовыми трудностями. Своей точкой зрения это может показаться ошибочной с современной перспективы, но для неё это язык любви. Проблема возникает, когда любовь и желание контролировать переплетаются.

В сцене, когда у вашей дочери ломается рука, прямое обвинение вместо сострадания вызывает сильный эмоциональный разрыв у зрителей. Было ли для вас как актрисы тяжело передавать авторитарный гнев, который перекрывает сочувствие?

Да, это оказалось сложным. Инстинктивно мы ожидаем, что матери в такой момент обнимут ребёнка, но иногда страх проявляется в виде гнева, а не в виде любви. Играя эту сцену, я чувствовал, что персонаж не злится на дочь, а реагирует на собственный страх. Иногда страх превращается в потребность контролировать, а не в сострадание. Поэтому для меня эта сцена была скорее проявлением отчаяния, чем чистого гнева.

Как вам тяжелее вернуться в прошлое и осознать, что нельзя радикально изменить ход трагических событий, или не смогнуть упредить надвигающуюся бурю, переживая её в одиночку? Если бы ваш персонаж мог предвидеть будущие страдания дочери, как бы она изменила свою авторитарную защиту?

Для меня самым тяжёлым было бы увидеть бурю, нависающую над ролью, и уже не иметь возможности её остановить. Это вызывает не только боль, но и отчаяние. Если бы я могла видеть будущие невзгоды дочери, я бы, скорее всего, научилась поддерживать её, а не пытаться изменить её путь. Фильм говорит нам, что мы не можем управлять чужими жизнями, но можем быть рядом с ними в лучшем случае.

Фильм показывает, как травмы передаются от матери к дочери. Мы видим прошлые мечты вашего персонажа, хоть и на мгновение. Как вы трактуете эту трагическую передачу собственного характера?

На самом деле главная трагедия Севинч в том, что когда‑то она тоже была молодой женщиной с мечтой. Наверное, в её жизни были отоки, от которых она должна была отойти. Иногда люди пытаются компенсировать свои разочарования, контролируя судьбы своих детей. Эта идея произвела на меня сильное впечатление. Травмы могут передаваться не только через боль, но и через неотrealized мечты.

Если бы у вас был таинственный камень, открывающий дверь в прошлое, как в filme, посетили бы вы юность своей матери или отца, когда они ещё не были родителями и ещё мечтали? В каком возрасте вы бы захотели увидеть их и что бы они делали?

Я уже имела шанс изучить письма, которые мои родители писали друг к другу, их дневники, написанные до моего и братьев рождения. Поэтому я воспринимаю их не только как родителей, но и как двух молодых людей с мечтой, надеждой, страхом и страстью.

Если бы у меня был такой камень, я бы, вероятно, хотела оказаться в те времена, когда они продолжали писать друг другу, а не наблюдать за ними в определённом возрасте. Мне иногда хочется, чтобы они после рождения детей продолжали вести те письма. Когда люди стареют, они хотят увидеть не только личность родителей, но и их личный путь.

Я считаю, что родитель может стать лучшим спутником для ребёнка, если он не полностью откажется от своих мечтаний. Пространство, которое открывают родители, сохраняющие интерес к миру, любопытство, творчество и радость жизни, сильно различается.

Мне посчастливилось. Я потеряла отца в юном возрасте; я не знаю, как бы развивались наши отношения, если бы мы могли провести вместе более долгий путь. Но моя мать стала женщиной, которая не отказалась от собственных чувств и мечтаний, несмотря на все страхи, тревоги и замечательное материнство. С одной стороны, она всегда полностью поддерживала нас, с другой – продолжала жить своей жизнью. Благодаря temu мы смогли узнать не только маму, но и её противоречивость, эмоции, мечты и историю. Я считаю, что это отличная возможность.